• Приглашаем посетить наш сайт
    Шмелев (shmelev.lit-info.ru)
  • "Война в мышеловке"


    ВОЙНА В МЫШЕЛОВКЕ

    1

    Вы помните? Я щеткам сапожным
    Малую Медведицу повелел отставить от ног подошвы,
    Гривенник бросил вселенной и после тревожно
    Из старых слов сделал крошево.
    Где конницей столетий ораны
    Лохматые пашни белой зари,
    Я повелел быть крылом ворону
    И небу сухо заметил: «Будь добро, умри!»
    И когда мне позже приспичилось,
    Я, чтобы больше и дальше хохотать,
    Весь род людей сломал, как коробку спичек,
    И начал стихи читать.
    Был шар земной
    Прекрасно схвачен лапой сумасшедшего.
    — За мной!
    Бояться нечего!

    2

    И когда земной шар, выгорев,
    Станет строже и спросит: «Кто же я?» —
    Мы создадим «Слово Полку Игореви»
    Или же что-нибудь на него похожее.
    Это не люди, не боги, не жизни,
    Ведь в треугольниках — сумрак души!
    Это над людом в сумрачной тризне
    Теней и углов Пифагора ковши.
    Чугунная дева вязала чулок
    Устало, упорно. Широкий чугун
    Сейчас полетит, и мертвый стрелок
    Завянет, хотя был красивый и юн.
    Какие люди, какие масти
    В колоде слухов, дань молве!
    Врачей зубных у моря снасти
    И зубы коренные, но с башнями «Бувэ»!
    И старец пены, мутный взором,
    Из кружки пива выползая,
    Грозит судьбою и позором,
    Из белой пены вылезая.

    <3>

    Малявина красивицы, в венке цветов Коровина,
    Поймали небоптицу. Хлопочут так и сяк.
    Небесная телега набила им оскомину.
    Им неприятен немец, упитанный толстяк.
    И как земно и как знакомо
    И то, что некоторые живы,
    И то, что мышь на грани тома,
    Что к ворону По — ворон Калки ленивый!

    <4>

    Как! И я, верх неги,
    Я, оскорбленный за людей, что они такие,
    Я, вскормленный лучшими зорями России,
    Я, повитой лучшими свистами птиц, —
    Свидетели: вы, лебеди, дрозды и журавли! —
    Во сне провлекший свои дни,
    Я тоже возьму ружье (оно большое и глупое,
    Тяжелее почерка)
    И буду шагать по дороге,
    Отбивая в сутки 365x317 ударов — ровно.
    И устрою из черепа брызги,
    И забуду о милом государстве 22-летних,
    Свободном от глупости возрастов старших,
    Отцов семейства (обшественные пороки возрастов старших).
    Я, написавший столько песен,
    Что их хватит на мост до серебряного месяца.
    Нет! Нет! Волшебницы дар есть у меня, сестры небоглазой.
    С ним я распутаю нить человечества,
    Не проигравшего глупо
    Вещих эллинов грез,
    Хотя мы летаем.
    Я ж негодую на то, что слова нет у меня,
    Чтобы воспеть мне изменившую
    Избранницу сердца.
    Ныне в плену я у старцев злобных,
    Хотя я лишь кролик пугливый и дикий,
    А не король государства времен,
    Как зовут меня люди:
    Шаг небольшой, только «ик»,
    И упавшее «о», кольцо золотое,
    Что катится по полу.

    <5>

    Вы были строгой, вы были вдохновенной,
    Я был Дунаем, вы были Веной.
    Вы что-то не знали, о чем-то молчали,
    Вы ждали каких-то неясных примет.
    И тополи дальние тени качали,
    И поле лишь было молчанья совет.

    <6>

    Панна пены, Пана пены,
    Что вы — тополь или сон?
    Или только бьется в стены
    Роковое слово «он»?
    Иль за белою сорочкой
    Голубь бьется с той поры,

    Как исчезнул в море точкой
    Хмурый призрак серой при?
    Это чаек серых лет!
    Это вскрикнувшие гаги!
    Полон силы и отваги,
    Через черес он войдет!

    <7>

    Где волк воскликнул кровью:
    «Эй! Я юноши тело ем», —
    Там скажет мать: «Дала сынов я».—
    Мы, старцы, рассудим, что делаем.
    Правда, что юноши стали дешевле?
    Дешевле земли, бочки воды и телеги углей?
    Ты, женщина в белом, косящая стебли,
    Мышцами смуглая, в работе наглей!
    «Мертвые юноши! Мертвые юноши!» —
    По площадям плещется стон городов.
    Не так ли разносчик сорок и дроздов? —
    Их перья на шляпу свою нашей.
    Кто книжечку издал «Песни последних оленей»
    Висит, продетый кольцом за колени,
    Рядом с серебряной шкуркою зайца,
    Там, где сметана, мясо и яйца!
    Падают Брянские, растут у Манташева,
    Нет уже юноши, нет уже нашего
    Черноглазого короля беседы за ужином.
    Поймите, он дорог, поймите, он нужен нам!

    <8>

    Не выли трубы набат о гибели:
    «Товарищи милые, милые выбыли».
    Ах, вашей власти вне не я —
    Поет жестокий узор уравнения.
    Народы бросились покорно,
    Как Польша, вплавь, в мои обители,
    Ведь я люблю на крыльях ворона
    Глаза красивого Спасителя!
    За ним, за ним! Туда, где нем он!
    На тот зеленый луг, за Неман!
    За Неман свинцовый и серый!
    За Неман, за Неман, кто верует!

    <9>

    Я задел нечаянно локтем
    Косы, сестры вечернему ворону,
    А мост царапал ногтем
    Пехотинца, бежавшего в сторону.
    Убийцы, под волнами всхлипывая,
    Лежали, как помосты липовые.

    Чесала гребнем смерть себя,
    Свои могучие власы,
    И мошки ненужных жизней
    Напрасно хотели ее укусить.

    <10>

    Девы и юноши, вспомните,
    Кого мы и что мы сегодня увидели,
    Чьи взоры и губы истом не те, —
    А ты вчера и позавчера «увы» дели.
    Горе вам, горе вам, жители пазух,
    Мира и мора глубоких морщин,
    Точно на блюде, на хворях чумазых
    Поданы вами горы мужчин.
    Если встал он,
    Принесет ему череп Эс,
    Вечный и мирный, жизни первей!
    Это смерть идет на перепись
    Пищевого довольства червей.
    Поймите, люди, да есть же стыд же,
    Вам не хватит в Сибири лесной костылей,
    Иль позовите с острова Фиджи
    Черных и мрачных учителей
    И проходите годами науку,
    Как должно есть человечью руку.
    Нет, о друзья!
    Величаво идемте к Войне Великаньше,
    Что волосы чешет свои от трупья.
    Воскликнемте смело, смело, как раньше:
    «Мамонт наглый, жди копья!
    Вкушаешь мужчин а la Строганов».
    Вы не взошли на мой материк!
    Будь же неслыхан и строго нов,
    Похорон мира глухой пятерик.
    Гулко шагай и глубокую тайну
    Храни вороными ушами в чехлах.
    Я верю, я верю, что некогда «Майна!»
    Воскликнет Будда или Аллах.

    <11>

    Белые дроги, белые дроги.
    Черное платье и узкие ноги.
    Был бы лишь верен, вернее пищали с кремнями, мой ум бы.
    Выбрал я целью оленя лохматого.
    За мною Америго, Кортец, Колумбы!
    Шашки шевелятся, вижу я мат его.

    <12>

    Капает с весел сияющий дождь,
    Синим пловцов величая.
    Бесплотным венком ты увенчан, о, вождь!
    То видим и верим, чуя и чая.
    Где он? Наши думы о нем!
    Как струи, огни без числа,
    Бесплотным и синим огнем
    Пылая, стекают с весла.
    Но стоит, держа правило,
    Не гордится кистенем.
    И что ему на море мило?
    И что тосковало о нем?
    Какой он? Он русый, точно зори,
    Как колос спелой ржи,
    А взоры — это море, где плавают моржи.
    И жемчугом синим пламёна
    Зажгутся опять как венок.
    А он, потерявший имёна,
    Стоит молчалив, одинок.
    А ветер забился все крепче и крепче,
    Суровый и бешеный моря глагол!
    Но имя какое же шепчет
    Он, тот, кому буря престол?
    Когда голубая громада
    Закрыла созвездий звено,
    Он бросил клич: «Надо,
    Веди, голубое руно!»

    <13>

    И люди спешно моют души в прачешной
    И спешно перекрашивают совестей морды,
    Чтоб некто, лицом сумасшествия гордый,
    Над самым ухом завыл: «Ты ничего не значишь, эй!»
    И многие, надев воротнички,
    Не знали, что делать дальше с ними:
    Встав на цыпочки, повесить на сучки
    Иль написать обещанное имя.

    <14>

    Котенку шепчешь: «Не кусай».
    Когда умру, тебе дам крылья.
    Уста напишет Хокусай,
    А брови — девушки Мурильо.

    <15>

    Табун шагов, чугун слонов!
    Венки на бабра повесим сонно,
    Скачемте вместе. Самы и Самы, нас
    Много — хоботных тел.

    10 — ничто. Нас много — друзей единицы.
    Заставим горлинок пушек снаряды носить.
    Движением гражданина мира первого — волка
    Похитим коней с Чартомлыцкого блюда,
    Ученее волка, первого писаря русской земли,
    Прославим мертвые резцы и мертвенную драку.
    Шею сломим наречьям, точно гусятам.
    Нам наскучило их «Га-Га-Га!»
    Наденем намордник вселенной,
    Чтоб не кусала нас, юношей,
    И пойдем около белых и узких борзых
    С хлыстами и тонкие,
    Лютики выкрасим кровью руки,
    Разбитой о бивни вселенной,
    О морду вселенной.
    И из Пушкина трупов кумирных
    Пушек наделаем сна.
    От старцев глупых вещие юноши уйдут
    И оснуют мировое государство
    Граждан одного возраста.

    <16>

    Одетый в сеть летучих рыб,
    Нахмурил лоб суровый бог рыб.
    Какой-то общий шум и шип,
    И точно красный выстрел — погреб.
    За алым парусом огня
    Чернеют люди и хлопочут.
    Могил видением казня,
    Разбой валов про смерть пророчит.
    И кто-то, чернильницей взгляда недобрый,
    Упал, плетнем смерти подняв свои ребра.
    Упав, точно башен и пушек устав.
    Вот палуба поднялась на дыбы,
    Уже не сдержана никем.
    Русалки! Готовьте гробы!
    Оденьте из водорослей шлем!
    От земли печальной вымыв.
    И покройте поцелуями этот бледный желтый воск кости.
    А на небе, там, где тучи,
    Человеческие плоскости
    Ломоть режут белых дымов.
    Люди, где вы? Вы не вышли
    Из белой праотцев могилы,
    И только смерть, хрипя на дышле,
    Дрожит и выбилась из силы.
    Она устала. Пожалейте
    Ее за голос куд-кудах!».
    Как тяжело и трудно ей идти,
    Ногами вязнет в черепах.

    Кто волит, чтоб чугунный обод
    Не переехал взоров ласточки,
    Над тем качнулся зверский хобот
    И вдруг ударил; с силой вас тоски.
    И бьет тяжелою колодой
    Он оглупевшего зверка,
    И масти красною свободой
    Наполнят чашу, пусть горька.

    <17>

    Свобода приходит нагая,
    Бросая на сердце цветы,
    И мы, с нею в ногу шагая,
    Беседуем с небом на «ты».
    Мы, воины, строго ударим
    Рукой по суровым щитам:
    Да будет народ государем,
    Всегда, навсегда, здесь и там!
    Пусть девы споют у оконца,
    Меж песен о древнем походе,
    О верноподданном Солнца —
    Самодержавном народе.

    <18>

    Эта осень такая заячья,
    И глазу границы не вывести
    Осени робкой и зайца пугливости.
    Окраскою желтой хитер
    Осени желтой житер.
    От гривы до гребли
    Всюду мертвые листья и стебли.
    И глаз остановится слепо, не зная, чья —
    Осени шкурка или же заячья.

    <19>

    Вчера я молвил: «Гулля, гулля!» —
    И войны прилетели и клевали
    Из рук моих зерно.
    И надо мной склонился дёдер,
    Обвитый перьями гробов
    И с мышеловкою у бедер,
    И мышью судеб меж зубов.
    Крива извилистая трость,
    И злы синеющие зины.
    Но белая, как лебедь, кость
    Глазами зетит из корзины.
    Я молвил: «Горе! Мышелов!
    Зачем судьбу устами держишь?»

    Но он ответил: «Судьболов
    Я и волей чисел — ломодержец».
    И мавы в битвенных одеждах,
    Чьи кости мяса лишены,
    И с пляской конницы на веждах
    Проходят с именем жены.
    Крутясь волшебною жемжуркой,
    Они кричали: «Веле! Веле!» —
    И, к солнцу прилепив окурок,
    К закату призраком летели.
    А я червонною сорочкой
    Гордился, стиснув удила, —
    Война в сорочке родила.
    Мой мертвый взор чернеет точкой.

    <20>

    Узнать голубую вражду
    И синий знакомый дымок
    Я сколько столетий прожду?
    Теперь же я запер себя на замок.
    О, боги! Вы оставили меня
    И уж не трепещ<е>те крылами за плечами,
    И не заглядываете через плечо в мой почерк.
    В грязи утопая, мы тянем сетьми
    Слепое человечество.
    Мы были, мы были детьми,
    Теперь мы — крылатое жречество.

    <21>

    Уж сиротеют серебряные почки
    В руке растерянной девицы,
    Ей некого, ей незачем хлестать!
    Пером войны поставленные точки
    И кладбища большие, как столица,
    Иных людей иная стать.
    Где в простыню из мертвых юношей
    Обулась общая земля,
    В ракушке сердца жемчуга выношу,
    Вас злобным свистом жалейки зля.
    Ворота старые за цепью
    И нищий, и кривая палка.
    И государства плеч (отрепье)
    Блестят, о, умная гадалка!

    <22>

    Воин! Ты вырвал у небес кий
    И бросил шар земли.

    И новый Ян Собеский
    Выбросил: «Пли!» —
    Тому, кто
    Уравнение Минковского
    На шлеме сером начертал
    И песнезовом Маяковского
    На небе черном проблистал.

    <23>

    Ты же, чей разум стекал,
    Как седой водопад,
    На пастушеский быт первой древности,
    Кого числам внимал
    И послушно скакал
    Очарованный гад
    В кольцах ревности;
    И змея плененного пляска и корчи,
    И кольца, и свист, и шипение
    Кого заставляли все зорче и зорче
    Шиповники солнц понимать, точно пение;
    Кто череп, рожденный отцом,
    Буравчиком спокойно пробуравил
    И в скважину надменно вставил
    Росистую ветку Млечного Пути,
    Чтоб щеголем в гости идти;
    В чьем черепе, точно стакане,
    Была росистая ветка черных небес, —
    И звезды несут вдохновенные дани
    Ему, проницавшему полночи лес.

    <24>

    Я, носящий весь земной шар
    На мизинце правой руки —
    Мой перстень неслыханных чар, —
    Тебе говорю: Ты!
    Ты вспыхнул среди темноты.
    Так я кричу крик за криком,
    И на моем каменеющем крике
    Ворон священный и дикий
    Совьет гнездо и вырастут ворона дети,
    А на руке, протянутой к звездам,
    Проползет улитка столетий!
    Блаженна стрекоза, разбитая грозой,
    Когда она прячется на нижней стороне
    Древесного листа.
    Блажен земной шар, когда он блестит
    На мизинце моей руки!

    <25>

    Страну Лебедию забуду
    И ноги трепетных Моревен.
    Про Конецарство, ведь оттуда я,
    Доверю звуки моей цеве.
    Где конь благородный и черный
    Ударом ноги рассудил,
    Что юных убийца упорный,
    Жуя, станет жить, медь удил.
    Где конь звероокий с волной белоснежной
    Стоит, как судья у помоста,
    И дышло везут колесницы тележной
    Дроби преступные, со ста.
    И где гривонос благородный
    Свое доверяет копыто
    Ладони покорно холодной,
    А чья она — всеми забыто.
    Где гривы — воздух, взоры — песни.
    Все дальше, дальше от Ням-ням!
    Мы стали лучше и небесней,
    Когда доверились коням.
    О, люди! Так разрешите вас назвать!
    Жгите меня,
    Но так приятно целовать
    Копыто у коня:
    Они на нас так не похожи,
    Они и строже и умней,

    И белоснежный холод кожи,
    И поступь твердая камней.
    Мы не рабы, но вы посадники,
    Но вы избранники людей!
    И ржут прекрасные урядники,
    В нас испытуя слово «дей!».
    Над людом конских судей род
    Обвил земной шар новой молнией.
    Война за кровь проходит в брод,
    Мы крикнем: «Этот дол не ей!»
    И черные, белые, желтые
    Забыли про лаи и про наречья.
    Иной судья — твой шаг, тяжел ты!
    И власть судьи не человечья.
    Ах, князь и кнезь, и конь, и книга —
    Речей жестокое пророчество.
    Они одной судьбы, их иго
    Нам незаметно, точно отчество.

    <26>

    Ветер — пение
    Кого и о чем?
    Нетерпение
    Меча стать мячом.
    Я умер, я умер,
    И хлынула кровь
    По латам широким потоком.
    Очнулся я иначе, вновь
    Окинув вас воина оком.

    1915 — 1919 — 1922




    Примечания

    229. Отброшенный вар. загл.— "Я и Вы". Как целое "сверхпоэма" (сам Хл. именовал ее "поэмой") публ. трижды: НХ V, 1928; II, 244 и Хл. 1936:149. В ней, по словам Хл., "соединены" стихи, помещенные в различных изд. 1915 — 1918 гг. Объединение это прослеживается с начала 1919 г., оно сопровождалось включением новых текстов и авторской правкой, к-рая была продолжена и в 1922 г. при подготовке отд. частей для печати как самостоятельных стих. (см. Стихи 1923). Печ. по автографу (ЦГАЛИ) с учетом вар. В соответствии с намерением Хл. здесь проведена нумерация отдельных частей, впрочем, достаточно условная, поскольку, напр., части 2 и <3>, <5> и <6>, <8> и <9>, возможно, представляют собой слитные тексты. По существу, это особенно касается частей <10> и <11>, <20> и <21>, <23> и <24>. Первонач. публ. фрагментов (почти всегда варьирующие): 1 — Очарованный странник. Альманах весенний. [Пг.], 1916, [№ 10] [февр.] и под загл. "Смутное воспоминание" — Стихи 1923. 2 и <3> — Второй сб. Центрифуги. М., 1916 [апр.] под объединяющим загл. "Бой в лубке"; первое четверостищие <3> — Стихи 1923. <4> — "Временник" 1 под загл. "Печальная новость"; Стихи 1923. <5> — "Временник" 1 и под загл. "На холме" — Стихи 1923 (расширенный вар.). <6> — "Временник" 1 и Стихи 1923. <7> — Взял. Альманах. Пг,, 1915 [дек.] и Стихи 1923. <8> — "Временник" 1 и Стихи 1923. <9> — ОшСм; Стихи 1923 (резко отличный вар.). <10> — Пета. Сб. 1-й. М., 1916 [дек. 1915] под загл. "Посв<ящается> Вере Б."; вар.— Стихи 1923 и ЦГАЛИ. <11> и <22> — не разыскано. Возможно, в газ. "Красный воин" за 1918 г. <12> — Без муз. Альманах. Нижний Новгород, 1918 [июнь] под загл. "Морская песнь"; вар.— Стихи 1923; другой вар. в "Гроссбухе" под загл. "Вождь". <13> — Без муз (см. <12> ), <14> — ОшСм в составе цикла "Бегство от себя. Воспоминания" (см. II, 234 и НП, 263); вар.— Стихи 1923: 26 (вне оглавления!). <15> и <16> — ОшСм. <17> — "Временник" 2; М. [Харьков], 1917; Стихи 1923 (вар. посл. строки: "Самосвободном народе"). <18> — ММ; Стихи 1923. <19> — однодневная газ. "Во имя свободы", Пг., 1917, 25 мая, под загл. "Сон"; вар.— Стихи 1923; пространный черн. вар.— НП, 275. <20> и <21> — ОшСм под загл. "Вербное воскресенье". <22> — не разыскано (см. <11>. <23> и <24> — "Пути творчества", Харьков, 1919, № 5; два вар., объединяющие эти фрагменты,— Стихи 1923; копия с автографа под загл. "Улитка столетий" — ЦГАЛИ. <25> — Второй сб. Центрифуги (см. 2 и <3>. <26> — сб. "Мы". М., 1920. Вера Б. в посвящ. фрагмента <10> — В. А. Будберг. См. примеч. 85 и 241.

    1. Малая Медведица — на банках с гуталином в те годы встречалось изображение медведя.
    2. Крошево — имеются в виду опыты разложения слов на единицы "азбуки" в поисках "звездного языка".
    3. Ораны — от глагола орать (обл.) — "пахать".
    4. Весь род людей сломал — гипербола; ср. идею Хл. по-новому взглянуть на историю, "утопить войну в чернильнице", выявить математические закономерности в ритмах истории общества.
    5. Сумасшедшего — в прессе 10-х гг. так неоднократно называли Хл. и всех будетлян вообще.
    6. Ведь в треугольниках — сумрак души — геометрические образы в портретной живописи кубистов. Позднее Хл. также писал о времени, "когда стали видеть в живом лице прозрачные многоугольники" (III, 93).
    7. Пифагор Самосский, (6 в. до н. э.) исходил из представления о числе как основе всего существующего. Хл. называл Пифагора своим "последователем (от будущего к прошлому)" (ЦГАЛИ) и много раз упоминал его в различных контекстах.
    8. Чугунная дева — т. е. война.
    9. "Бувэ" — франц. броненосец, погибший во время первой мировой войны.
    10. Малявин Ф. А. (1869 — 1940) и Коровин К. А. (1861 — 1939) — живописцы.
    11. По Э. А. (1809 — 1849) — амер. писатель, автор стих. "Ворон". Ср. запись Хл. о том, что в его душе "Верлен доп<олняет> По и Пушкина" (ЦГАЛИ; 1920).
    12. 365x317 ударов — по Хл., это нормальное число сокращений сердца в сутки (на самом деле оно превосходит норму); оба сомножителя были особо значимы для Хл. (см. примеч. 228).
    13. Милое государство 22-летних — намек на идею "государства граждан одного возраста" (см. с. 460). Ср. слова Маяковского: "(...) иду — красивый, // двадцатидвухлетний" ("Облако в штанах", 1914 — 1915).
    14. Волшебницы дар... нить человечества — преобразование мифа о "нити Ариадны".
    15. Небоглазой — возможно, имеется в виду А. А. Ахматова (ср. стих. 71 и примеч. 169).
    16. Ныне в плену я у старцев злобных — в апр. 1916 г. Хл. был призван на военную службу. Ср. стих. 91.
    17. Король государства времен — в дек. 1915 г. группа друзей провозгласила Хл. таким "королем"(см. V, 333 и здесь стих. 99).
    18. Только "ик", // И упавшее "о" — так слово "король" преобразуется в слово "кролик".
    19. Пря — см. примеч. 66. В вар. сб. "Стихи" далее следует вставка: "Это в тучах смотрит три!" — Она отражает "основной закон времени", связывающий "события и противособытия", сформулированный Хл. в дек. 1920 г.
    20. Черес (обл.) — особого рода пояс, используемый и как кошелек.
    21. "Песни последних оленей" — вероятно, намек на книгу П. Н. Филонова "Пропевень о проросли мировой" (Пг., 1915), в ней среди авторских иллюстраций Хл. отметил "осторожно-пугливого оленя" (см. НП, 379).
    22. Падают Брянские, растут у Манташева — акции: Брянского машиностроительного завода и бакинского нефтепромышленного общества "А. И. Манташев и Kо".
    23.  Туда, где нем он! — возможно, имеется в виду самоубийство А. В. Самсонова (1859 — 1914) .
    24. Неман — река между Россией и Вост. Пруссией, где в авг. 1914 г. армия под командованием А. В. Самсонова потерпела поражение. За Неман! — призыв отражает веру Хл. в "закон возмездий".
    25. А ты вчера и позавчера "увы" дели! — смысл строки: А вы, сегодняшние девы и юноши, вынуждены жить в условиях войны, которую развязали старшие поколения.
    26. Если встал он, // Принесет ему череп Эс — т. е. начальную букву слов "смерть" и "сон". Ср. примеч. 223 и V, 159.
    27. А la Строганов — ср. бефстроганов.
    28.  Пятерик (обл.) — пять лошадей в одной запряжке.
    29. "Майна!" — команда "Опускай!", здесь в примерном значении "конец войнам".
    30.  Кортец, т. е. Кортес Эрнан (1485 — 1547) — испанский конкистадор, завоеватель Мексики.
    31. Не гордится кистенем — ср. "И играет кистенем" в поэме 219 и примеч. 144.
    32. Котенку шепчешь — обращено к Н. В. Николаевой (см. НП, 263, 370 и 448).
    33. Хокусай Кацусика (1760 — 1849) и Мурильо Бартоломе Эстебан (1618 — 1682) — художники.
    34. Самы — возможно, имеется в виду Само (? — 658), славянский князь, объединивший зап. и южных славян; вероятнее, что это ненормативные формы множ. числа от "сам". См. примеч. 175.
    35. Нас // Много — хоботных тел — ср. стих. 69.
    36. Чартомлыцкое блюдо (Чертомлыцкое) с изображением коней — одна из находок при раскопках в 60-e гг. XIX в. скифского царского кургана Чертомлык.
    37. Образ волка ср. с превращениями в "Слове о полку Игореве".
    38. Бивни вселенной — ср. выше о войне в образе мамонта.
    39. Житер — вероятно, неологизм (ср. жить или жито "хлеб в зерне или на корню" и шатер или костер).
    40.  Грива — здесь, по-видимому (обл.): холм, поросший лесом.
    41.  Гребля (обл. и укр.) — насыпь для дороги на топком месте.
    42. "Гулля, гулля!" — ср. гуля (разг.) "голубь".
    43. Дёдер (обл.) — дьявол, нечистая сила.
    44. Зины (обл.) — глаза. Ср. статью "З и его околица" (НП, 346) и стих. 145.
    45. Зетит (обл.) — смотрит, высматривает.
    46. Мавы — см. примеч. 72.
    47. Жемжурка(обл.) — вертлявая, болтливая женщина; вероятнее, что имеется в виду жемжура — рус. народная пляска "с вертлявыми, не всегда пристойными выступками" (Даль).
    48. "Веле! Веле!" — припев в славянских обрядовых песнях, возможно, связанный с именем "скотьего бога" Велеса (Волоса).
    49. О, боги! Вы оставили меня — здесь отражены сомненья Хл. в истинности уже найденных им к 1917 г. формул "закона времени"; тем не менее он популяризировал их при изложении "гаммы будетлянина" в ст. 268. Новые начала "основного закона времени" (2n и 3n) Хл. находит лишь в дек. 1920 г., развивая их в "Зангези".
    50. Собеский Ян — см. примеч. 175.
    51. Минковский Герман (1864 — 1909) — немецкий математик и физик, разработал так наз. геометрию чисел, в 1907 — 1908 г. ввел понятие четырехмерного пространства (объединяющее пространство и время) в специальной теории относительности.
    52.  Ты же, чей разум стекал — по некоторым предположениям, обращено к Вяч. И. Иванову. Вероятнее, однако, это — обращение поэта к самому себе.
    53. Я, носящий весь земной шар — этот фрагмент, написанный 7 дек. 1917 г., Хл. называл "гордой, полной вызова и веры в победу" вещью (ЦГАЛИ; 1922), возможно, имея в виду весь текст целостного стих. от строки "Ты же, чей разум стекал" до строки "Hа мизинце моей руки!".
    54. Лебедия (или Леведия) — в IX — Х вв. н. э. так называлась область нижнего течения Дона и Днепра. Хл. распространял это обозначение и на междуречье Дона и Волги. См. ст. 262.
    55. Конецарство — так Хл. называл Калмыкию и родные ему места б. Астраханской губ.
    56. Цева — т. е. цевница, старинное поэтическое обозначение свирели.
    57. Юных убийца упорный — Рок, Судьба.
    58. Дроби преступные, со ста — проценты прибылей у наживающихся на войне.
    59. Ням-ням — племя каннибалов.
    60. Когда доверились коням — ср. решимость Хл. обучать законам времени "порабощенное племя коней" (ДС, 4 и НП, 385).
    61. Ветер — пение — см. стих. 101 и "Мрачное" (II, 96).
    © 2000- NIV