• Приглашаем посетить наш сайт
    Спорт (sport.niv.ru)
  • "Мирсконца"


    МИРСКОНЦА

    I

    Поля. Подумай только: меня, человека уже лет 70, положить, связать и спеленать, посыпать молью. Да кукла я, что ли?

    Оля. Бог с тобой! Какая кукла!

    Поля. Лошади в черных простынях, глаза грустные, уши убогие. Телега медленно движется, вся белая, а я в ней точно овощ: лежи и молчи, вытянув ноги, да посматривай за знакомыми и считай число зевков у родных, а на подушкенезабудки из глины, шныряют прохожие. Естественно я вскочил, — бог с ними со всеми! — сел прямо на извозчика и полетел сюда без шляпы и без шубы, а они: «лови! лови!»

    Оля. Так и уехал? Нет, ты посмотри, какой ты молодец! Орел, право — орел!

    Поля. Нет, ты меня успокой, да спрячь вот сюда в шкап. Вот эти платья, мы их вынем, зачем им здесь висеть? Вот его я надел, когда был произведен, — гм! гм! дай ему царствие небесное, — при Егор Егоровиче в статские советники, то надел его и в нем представлялся начальству, вот и от звезды помятое на сукне место, хорошее суконце, таких теперь не найдешь, а это от гражданской шашки место осталось, такой славный человек тогда еще на Морской портной был, славный портной. Ах, моль! Вот завелась, лови ее! (Ловят, подпрыгивая и хлопая руками.) Ах, озорная! (Оба ловят ее.) Все, бывало, говорил: «Я вам здесь кошелек пришью из самого крепкого холста, никогда не разорвется, а вы мой наполните, дай бог ему разорваться!» Моль! А это венчальный убор, помнишь, голубушка, Воздвиженье? Так мы все это махоркой посыплем и этой дрянью, что пахнет и плакать хочется от нее, и в сундук положим, запрем, знаешь, покрепче и замок такой повесим хороший, большой замок; а сюда, знаешь, подушек побольше, дай периновых — устал я, знаешь, сильно, — чтобы соснуть можно было, что-то сердце тревожно: знаешь, такие кошки приходят и когти опускают на сердце, сама видишь все неприятности: коляска, цветы, родные, певчие — знаешь, как это тяжело! (Хнычет.) Так если придут, скажи: не заходил и ворон костей не заносил, и что не мог даже никак прийти, потому что врач уже сказал, что умер, и бумажку эту, знаешь, сунь им в самое лицо и скажи, что на кладбище даже увезли проклятые и что ты ни при чем и сама рада, что увезли, бумага здесь главное, они, знаешь, того, перед бумагой и спасуют, а я... того (улыбается), сосну.

    Оля. Родной мой, заплаканы глазки твои, обидели тебя, дай я слезки твои этим платочком утру! (Поднимается на цыпочки и утирает ему слезы.) Успокойся, батюшка. Успокойся, стоит из-за них, проклятых, беспокоиться, улыбнись же, улыбнись! На, рябиновку налью: вот выпей, она помогает, вот мятные лепешки, и свечку возьми в черном подсвечнике, он тяжелее.

    Звонок.

    Поля. От моли насыпь в сундук (прыгает с подсвечником в руке. Она с победоносным видом запирает на ключ, оглядывает и подбоченясь выходит в переднюю).

    Голос в передней. Доброе утро! М-м э-э! Па... Нико... э-э?

    Оля. Царство ему небесное! Вот... хмык, хмык... (Плачет.) Увезли, спрятали. Увезли, а он сердечный — живехонек!

    Голос в передней. То есть? Э-э! — тронулась старуха, совсем рехнулась! Э-э? — это чудо, это, э-э, можно сказать случай!

    Оля. Умер, батюшка, умер, с полчаса только, ну, что мне, старой, божиться: ногами в гробу... А он умер, честное слово, а вы, может быть, куда-нибудь торопитесь, спешите, а? А то посидите, отдохните, если устали, уж уйду свечу поставить, знаете обычай, вы отдохните, посидите в гостиной, покурите, а ключа не дам ни за какие смерти: режьте, губите, волоките на конских хвостах белое тело мое, только не дам ключа, вот и весь сказ. Посидите в гостиной, не бойтесь...

    Он. Того...

    Оля. Да вы не спешите, куда же вы торопитесь? Ушел-таки... А странный, говорит, случай. (Стучит ключом в шкап.) Ушел, соглядатай проклятый, уж я и так и так...

    Поля. Что? Ушел?

    Оля. Ушел, родной.

    Поля. Ну и слава богу! И хвала ему за то, что ушел. А я сижу здесь да думаю: что и как оно обернется, а оно все к лучшему.

    Оля. Уж я ему: «Да вы куда-нибудь торопитесь, может быть, спешите?» А ему все невдомек, прости господи! Да ты выдь, батюшка. Опять звонок! И отпирать не буду: прямо скажу — больна да при смерти! Кто там? (Неясный ответ.) Больна, сударь мой, больна!

    Голос неизвестного. Я врач.

    Оля. А у меня, сударь, такая болезнь, что увижу врача — или метла в руку прыгает, или кочерга, а то воды кувшин или еще что хуже.

    Голоса за дверью. Что? — По-видимому! Как быть?

    — А бог с ней! Нам-то что?

    — Пусть себе ездит на помеле!

    Оля. Ушли, удалой мой, ушли.

    Поля. Что-то глуховат...

    Оля. Я им метлой, как тут не уйти? (Отпирает ключом дверь, накрывает на стол.) Уедем в деревню... нехорошо: певчие, чужие люди, лошади в шляпах.

    II

    Старая усадьба. Столетние ели, березы, пруд. Индюшки, куры. Они идут вдвоем.

    Поля. Как хорошо, что мы уехали! До чего дожили: в своем дому пришлось прятаться... Послушай, ты не красишь своих волос?

    Оля. Зачем? А ты?

    Поля. Совсем нет, а помнится мне, они были седыми, а теперь точно стали черными.

    Оля. Вот, слово в слово. Ведь ты стал черноусым, тебе точно 40 лет сбросили, а щеки как в сказках: молоко и кровь. А глаза — глаза чисто огонь, право! Ты писаный красавец, как говорили деды в песнях старых! Что за притча такая?

    Поля. Ты видишь, кстати, наш сосед приехал к нам и об естественном беседует подборе с Надюшей. Смотри да замечай: не быть бы худу.

    Оля. Да, да, и я приметила. А Павлик бьет баклуши, пора учиться отдавать.

    Поля. К товарищам: пускай собьют толчками и щипками пух нежный детства. Не дай бог, чтоб вырос маменькин сынок.

    Оля. Ну уж пожалуйста! Помнишь ты бегство без шляпы, извозчика, друзей, родных... тогда он вырос... и конский колыхался хвост над медной каской, и хмурые глаза смотрели на воина лице угрюмом, блестя огнем печально дорогим, а теперь пух черный на губе, едва-едва он выступает, как соль сквозь глину, — опасная пора: чуть-чуть недоглядишь — и кончено!

    Подходит Петя с ружьем и вороном в руке.

    Петя. Я ворона убил.

    Оля. Зачем, зачем? Кому же надо?

    Петя. Он каркал надо мной.

    Оля. Обедать будешь ты один сегодня. Запомни, что, ворона убив, в себе самом убил ты что-то.

    Петя. Я сыт: я сливки пил у Маши.

    Оля. У Маши?.. Завтра ты уедешь!

    Поля. Да, сударь, рано, очень рано!

    Петя. И хлеба черный кус она мне принесла.

    Поля. Пора служить!

    Петя. Кому, чему? Себе — согласен, а также милым мне.

    Поля. Приятно слышать! А, происхождение видов! Добро пожаловать к нам в гости! Нинуша, Иван Семенович здесь! Не правда ли, что у обезьян в какой-то кости есть изъян? Мы не учены, но любит старость начитанных умы.

    Оля. Ушли куда-то...

    Поля. Как будто бы в беседку. Опасная соседка!

    Оля. Беседка, м-м, пора, пора!

    Появляется сияющая Нинуша.

    Нинуша. Он, он! (Отвечая на молчаливый вопрос, говорит.) Да, да!

    Нина. Он начал про Дарвина, а кончил так невинно: «На небе солнце есть, а после — я имею честь»... и сделался совсем иной и руку поцеловал слюной.

    Поля. Я очень рад, я очень рад, будь весела, здорова, умна, прекрасна и сурова.

    Нина. Об этом знала я тогда, когда сидели мы в саду на той скамье, где наши имена в зеленой краске вырезаны им, и наблюдали сообща падучих звезд прекрасный рой, и козодой журчал вдали, и смолкли шепоты земли.

    Поля. Давно ли мы, теперь они, а там и вы — так все сменяется на свете.

    Нина. Но видишь, он стоит под деревом, и я скажу ему «согласна». Согласен? (Хватает за руку.)

    Поля. М-м-м!

    III

    Лодка, река. Он вольноопределяющийся.

    Поля. Мы только нежные друзья и робкие искатели соседств себе, и жемчуга ловцы мы в море взора, мы нежные, и лодка плывет, бросив тень на теченье; мы, наклоняясь над краем, лица увидим свои в веселых речных облаках, пойманных неводом вод, упавших с далеких небес; и шепчет нам полдень: «О, дети!» Мы, мы — свежесть полночи.

    IV

    С связкой книг проходит Оля, и навстречу идет Поля. Он подымается на лестницу и произносит молитву.

    Оля. Греческий?

    Поля. Грек.

    Оля. А у нас русский.

    Встречаются через несколько часов.

    Оля. Сколько?

    Поля. Кол, но я, как Муций и Сцевола, переплыл море двоек и, как Манлий, обрек себя в жертву колам, направив их в свою грудь.

    Оля. Прощай.

    V

    Поля и Оля с воздушными шарами в руке, молчаливые и важные, проезжают в детских колясках.

    <1912>



    Примечания

    226. Ряв!, с. 16. Печ. по IV, 239. В неизд. письме 1913 г. к А. Крученых Хл. сформулировал идею пьесы: "Есть учение о едином законе, охватывающем всю жизнь (т. наз. Канто-Лапласовский ум). Если вставить в это выражение отрицательные значения, то все потечет в обратном порядке: сначала люди умирают, потом живут и родятся, сначала появляются взрослые дети, потом женятся и влюбляются. Я не знаю, разделяете ли вы это мнение, но для Будетлянина Мирсконца — это как бы подсказанная жизнью мысль для веселого и острого, т. к., во-первых, судьбы в их смешном часто виде никогда так не могут поняты, как если смотреть на них с конца; во-вторых, на них смотрели только с начала. Итак, измерьте насмешкой разность между вашим желанием и тем, что есть, смотря от второго праха, и будет, я думаю, хорошо" (частное собр.). По замечанию В. Тренина, в пьесе "в обнаженном виде" "воплощается идея о возможности свободного движения во времени вперед и назад. Это идея уэллсовской машины времени" ("Детская лит-ра ", 1939, № 4, с. 71).

    1. Надюша — вероятно, описка Хл., далее в тексте имя дочери — Нинуша, Нина.
    2. Муций и Сцевола — ироническое разделение имени легендарного римского героя Муция Сцеволы.
    3.  Манлий Капитолийский — римский полководец (IV в. до н. э.).
    © 2000- NIV